Ня! Ня! Ня!

Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Ня! Ня! Ня! > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Вчера — вторник, 18 сентября 2018 г.
я заболел висис ве енд а гаррет охуел сюда не заходить лорд Темный в сообществе Геральдовый Рест 20:29:45
я заболел
висис ве енд
а гаррет охуел сюда не заходить

Категории: Деды воевали
Мессье 17: Туманность Омега Бaгиpа в сообществе Где-то 16:14:09
Обозначения: M17, Лебедь, Подкова, Лобстер, NGC 6618
Тип: Эмиссионная туманность
Созвездие: Стрелец

­­


Мессье 17 (Туманность Омега, NGC 6618) – одна из ярчайших туманностей со звездообразованием,­ отдаленная на 5000-6000 световых лет. Занимает место в созвездии Стрелец возле северной черты Щита. По видимой величине достигает 6. Ее также именуют туманностью Лебедя, Лобстера и Подковой.
В 800 раз массивнее Солнца и считается одним из наиболее массивных участков H II на территории нашей галактики. Диаметр – 15 световых лет и входит в более масштабное облако, чей диаметр достигает 40 световых лет. Располагается в спиральном рукаве Стрельца, недалеко от Мессье 16.
При хороших условиях можно найти без использования техники. Но лучше всего с собою взять небольшой телескоп или бинокль.
Для поиска М17 стоит воспользоваться астеризмом Чайник (Стрелец). Линия от Каус Аустралис к Дельте Стрельца выведет на объект. Или же смотрите южнее от М16. Рядом с ними есть Мессье 20 и Мессье 8.
Можно начать с Альтаира. Двигаясь вниз к Гамма Щита в юго-западном направлении, столкнетесь с М16. Благоприятный период для обзора – лето, когда Стрелец поднимается над линией южного горизонта.
В туманности есть открытое скопление с 35 горячими и юными звездами, освещающими окрестности. Возраст – миллион лет, поэтому считается одним из молодых скоплений в Млечном Пути.
Туманность приютила у себя 800 звезд, среди которых 9 относятся к спектральному типу О, а примерно 100 не достигли В9. Есть также 1000 звезд, переживающих процесс формирования.
Молодые звезды в М17 заметить в видимом свете практически нельзя, потому что окружены пылью и газом. По геометрии очень сильно напоминает Мессье 42, но если вторая повернута «лицом», то М17 наблюдается краем. Здесь также больше участков с формированием звезд, а М42 расположена ближе (1300 световых лет).
Полагают, что с М17 связаны два синих гипергиганта. Это HD 168607 – голубая переменная с визуальной величиной 8.25 (можно заметить в слабый телескоп). Вместе с другой голубой переменной HD 168625 создают пару. Первая превосходит Солнце по яркости в 240000 раз, а вторая – в 220000 раз.
Велика вероятность, что звезды класса О и голубые гипергиганты закончат существование в виде сверхновых типа II.
В 1745 году туманность нашел Жан Филипп де Шезо. Кроме нее, в его каталоге значится еще 5. Он написал: «Еще одна новая туманность, обладающая совершенно иной формой. Напоминает луч или кометный хвост с размерами 7’ х 2’. Стороны параллельны, а середина намного светлее границ. С меридианом формирует угол в 50 градусов».
3 июня 1764 года ее нашел Шарль Мессье, подписавший: «Это световой поезд без звезд. Простирается на 5-6 угловых минут, напоминая веретено, как в Мессье 31, но слабый по свечению. Параллельно к экватору расположено две звезды. При хороших погодных условиях можно наблюдать с 3.5-футовым телескопом».
В июне 1784 года Уильям Гершель писал: «Прекрасная туманность с крючком на западной стороне. Молочная на свет. Видно несколько звезд, но они не имеют никакой связи с туманностью, кажущейся более отдаленной. Думаю, что на востоке она изгибается. Яркость неоднородная и есть выделяющиеся участки. Возможно, это планета с неподвижными звездами».
Именно Джон Гершель отметил, что туманность похожа на греческую букву «омега». Он зарисовал ее образ и подписал публикацию: «Она напоминает омегу, а ее яркость неравномерна. Я вижу только главную ветку и никаких дополнительных, наблюдаемых отцом. Среди особенностей стоит отметить узел в яркой ветви, изолированной от окружающих. Думаю, что здесь случилось поглощение туманности. На севере заметен более слабый и узкий узел, предшествующий моменту, где форма изгибается под острым углом.
В августе 1836 года Уильям Генри Смит писал: «Напоминает греческую букву или подкову. Движется от звезды Мю Стрельца в восточном направлении к Эпсилон Орла. В моем телескопе объект хорошо просматривается, хотя и не напоминает рисунок Джона Гершеля. Звезды в арке относятся к 9-12-м величинам».
Ненавижу это Развернувший небо 14:17:26
Услышала от вахта, что моё училище находится в "криминальном районе".
Недалеко частный сектор, где много работает, как она сказала, 'не русских'. В общем казалось ничего не вызывает 'криминала'. Только вот в том году, ушедшую из общежития за сигаретами девушку украли эти работники и держали у себя несколько месяцев, регулярно насилуя /когда нашли её, она была беременной/
И в прошлые пару лет такое происходило
Я, конечно, не выгляжу такой, которую хотелось бы украсть, но все равно как-то страшно стало
Нужно будет купить что нибудь типа газового баллончика или шокера
Hopeslight gaming Hello, I would like to tell you to check the AP... kliverrrr 09:25:34
Hopeslight gaming
Hello, I would like to tell you to check the AP symbol on sharpies before eating them.I have also eaten them and currently on my 25th sharpie.The ink is best consumed slowly as taking the sharpie in all at once can be way too MUCH.I see you had some struggle so the best way to open it is to bust the plastic where the cap attaches. Now you may be wondering, Why do I eat so many sharpies?The answer is simple...I have pika which causes a being to crave non food items.To my luck it was sharpies and don't worry I am stopping the habit little by little.Hope this info helps ya ^-^
19:12:10 ябeда
крутая часть интернета
Позавчера — понедельник, 17 сентября 2018 г.
Eyes on me Салат lLesI Цезаревич 22:31:47
И вновь ощущаю это щемящее чувство, когда много свободного времени... А куда себя деть не знаю.
Она идет. Великая Спячка. Сердце, разум, тело - все почти уснуло. Эти последние теплые дни уже пронизаны холодным ветром и они не смогут меня обмануть. Чувства трепещут, бьются в сереющем организме как птички в клетке, но все тщетно. Обычно в этот период они отключаются самыми последними, доставляю массу неудобств.
Ну, хватит.
Особенно на контрасте с теплой заграницей, откуда я только приехал, в этом году это все чувствуется еще хуже. Блинское чувство де-жа-вю преследует на каждой улице... хочется валить или проспать все это.
Вот и вторая тату подоспела (а я что говорил).
Стало больше прогулок с самим собой. Это полезно.
воскресенье, 16 сентября 2018 г.
Если хочешь о важном — давай о важном. SENPАI 16:17:33
Если хочешь о важном — давай о важном.
Хотя это понятие так двояко.
Одиночество — вовсе не так уж страшно.
Страшно в двадцать один умереть от рака.

Страшно ночью не спать от грызучей боли,
Что вползает под кожу и ест с корнями.
А ты роешь могилу от слов «уволен»,
Или «лучше остаться с тобой друзьями».

Говоришь, как пугающи предпосылки
Неизбежности рока, судьбы, удела?
Страшен выбор — идти собирать бутылки,
или сразу идти на торговлю телом.

Говоришь, нет квартиры в многоэтажке,
Платежи коммунальные шею душат?
А когда-то хватало малины в чашке
И оладушек бабушкиных на ужин.

Говоришь, что вокруг — дураки и драмы,
Что в кошмарах — тупые пустые лица.
Страшно — в девять ребенку лишиться мамы.
Страшно — маме ребенку не дать родиться.

Страшно видеть, как мир в себе носит злобу,
Как друзья обменялись ножами в спину.
Если хочешь о важном — давай о добром.
Как быть добрым хотя бы наполовину?

Как найти в себе силу остаться честным,
Ощутить в себе волю, очистить душу?
Правда, хочешь о важном? Садись. Чудесно,
Это важно, что ты еще хочешь слушать.
­­
16:28:22 Jeddro
Когда есть что то худшее это не аргумент. Ведь всегда есть что то и лучше среднего.
суббота, 15 сентября 2018 г.
Взято: Re: сегодня праздник у девчат сегодня будет пьянка decem 21:19:27
­пердед 15 сентября 2018 г. 23:59:00 написал в форуме "Просто общение"
decem
ШОТ "ЭКСПЕКТО ПАТРОН"
­­
Волшебные
Мыслящие
Интроверты
Источник: http://beon.ru/disc­ussion/14549-460-seg­odnja-prazdnik-u-dev­chat-segodnja-budet-­p-janka-read.shtml#1­7
среда, 12 сентября 2018 г.
Р-работа Фельберт 17:55:22

Сегодня я буду танцева­ть один рядом с гологра­ммами В зеркаль­ном мире вы рядом со мной

Удивительно, но меня ни в чем не обвиняют, наоборот - мягче стали.
Правда, Гам опять за свое взялся. Чуть не посрались. Макс такой вроде сначала ему подыграл, но потом наоборот вместе постебали. Типа, а я его уже лет десять знаю! "Гам, твои не просто отдыхать уехали, они наверное от тебя отдыхать уехали") Он сказал, что мы Петросяны и отъебался. А мы такие да ты чо куда до тебя.
Я тоже за Макса впрягся, когда Баль прихуел. А вообще они со своими заморочками, но каждый по-своему хорош. Гам всегда извинится, если перегнул, жрачкой поделится. Макс легко может встать на твою сторону, если что. Баль пидр ленивый, но он очень умный, начитанный, как и я. Он обычно лучший в викторинах, которые я устраиваю на корпоративе) И они обычно не отказывают в просьбах. Готовы помочь. И при малом сразу молчат. Прям словно выключили. Баль вообще сидел с ним инглишом занимался. Он был профи лингвист, это теперь компы и роботы. Мне еще кажется, что они его боятся. Он умный, он бесстрашный и раскованный, что редкость для подростка. Если он что-то творит, говорят мне, а не ему. Я горжусь этим мелким педиком. Хотя лично меня он пиздец может выбесить.















Категории: Простозажизнь
Триумфальная арка Энтрери . ADF 11:28:57
Дочитано 19.03.2016


Эрих Мария Ремарк


Подробнее…­­Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти. Вечное дешевое отчаяние – отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

– Выпейте еще. Толку, конечно, будет мало, зато согревает. И что бы с вами ни случилось – ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.

Даже в самые тяжелые времена надо хоть немного думать о комфорте. Старое солдатское правило.

На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.

Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за легким нажимом тянется узкая красная полоска крови, когда тело в иглах и зажимах раскрывается, подобно занавесу, и обнажается то, что никогда не видело света, когда, подобно охотнику в джунглях, ты идешь по следу и вдруг – в разрушенных тканях, опухолях, узлах и разрывах лицом к лицу сталкиваешься с могучим хищником – смертью – и вступаешь в борьбу, вооруженный лишь иглой, тонким лезвием и бесконечно уверенной рукой… Разве ему понять, что ты испытываешь, когда собранность достигла предельного, слепящего напряжения и вдруг в кровь больного врывается что-то загадочное, черное, какая-то величественная издевка – и нож словно тупеет, игла становится ломкой, а рука непослушной; когда невидимое, таинственное, пульсирующее – жизнь – неожиданно отхлынет от бессильных рук и распадается, увлекаемое призрачным, темным вихрем, который ни догнать, ни прогнать… когда лицо, которое только что еще жило, было каким-то «я», имело имя, превращается в безымянную, застывшую маску… какое яростное, какое бессмысленное и мятежное бессилие охватывает тебя… разве ему все это понять… да и что тут объяснишь?

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

– Вы провансалец? – спросил он спокойно. Хозяин осекся.
– Нет. А что? – ошарашенно спросил он.
– Так, ничего. Мне просто хотелось вас прервать. Лучше всего это удается с помощью бессмысленного вопроса. Иначе вы проговорили бы еще целый час.
– Мсье! Кто вы такой? Что вам нужно?
– Наконец-то мы дождались от вас разумных слов.
Хозяин окончательно пришел в себя.

Он вытащил из кармана бумажку с именем, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

­­– Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры, – Эжени энергично оправила халат на груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови, – он усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Равик еще ни разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

– Что с ней делать?
– Поставь куда-нибудь. Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

– Нигде ничто не ждет человека, – сказал Равик. – Всегда надо самому приносить с собой все.

– Я… я должна была относиться к нему иначе… я была…
– Забудьте об этом. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у циников, самый невыносимый – у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления?

– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах… Но когда уже ничего не можешь сделать – забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идет о жизни и смерти. Мертвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе еще жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.

Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам. Ведь их всякий раз приходилось бы бросать или брать с собой. А ты каждую минуту должен быть готов отправиться в путь. Потому и живешь один. Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.

Давно, давно он уже не ждал никого так, как сегодня. Что-то незаметно прокралось в него. Неужто оно опять зашевелилось? Опять задвигалось? Когда же все началось? Или прошлое снова зовет из синих глубин, легким дуновением доносится с лугов, заросших мятой, встает рядами тополей на горизонте, веет запахом апрельских лесов? Он не хотел этого. Не хотел этим обладать. Не хотел быть одержимым. Он был в пути.
Равик поднялся и стал одеваться. Не терять независимости. Все начиналось с потери независимости уже в мелочах. Не обращаешь на них внимания – и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь – одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.

Равик улыбнулся.
– Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.

- Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти. А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
– Еще как!
– Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой – никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам – разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.

­­ – Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? – Морозов хитро подмигнул.
– Старый, черствый циник, обуреваемый мечтами, – сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
– Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.

– Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия.
Равик сделал глоток.
– Ну и что же? – спросила Жоан.
– И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.

– Жоан, любовь – не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины – те лежат совсем глубоко.
– Об этом я ничего не знаю. Любовь – это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.

– Тогда плохи наши дела, – проговорил он.
– Почему?
– Через несколько недель ты узнаешь меня еще лучше и я стану для тебя еще менее неожиданным.
– Так же, как и я для тебя.
– С тобой совсем другое дело.
– Почему?
– На твоей стороне пятьдесят тысяч лет биологического развития человека. Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.

Но разве она не права? Разве красота может быть неправой? Разве вся правда мира не на ее стороне?

Острова ни от чего не спасают. Тревогу сердца ничем не унять. Скорее всего теряешь то, что держишь в руках, когда оставляешь сам – потери уже не ощущаешь.

Клочок бумаги! Все сводится к одному: есть ли у тебя этот клочок бумаги. Покажи его – и эта тварь тут же рассыплется в извинениях и с почетом проводит тебя, будь ты хоть трижды убийцей и бандитом, вырезавшим целую семью и ограбившим банк. В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Она выпрямилась и откинула назад волосы.
– Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня.
– Разве ты одна?
– Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон.
– Не болтай глупостей, Жоан.
– Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя…
– Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело, тебе скоро идти.
– Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась?
– Не хочу.
– Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня!
– Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы?

­­– И зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух, лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист.

Слова, подумал Равик… Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь – слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание… И если обо всем этом говорят, значит, конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.

В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы, нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.

Я медленно бреду мимо этих витрин, полных сверкающей мишуры и драгоценностей. Я засунул руки в карманы и иду, и кто ни посмотрит на меня, тот скажет, что я просто вышел на обычную вечернюю прогулку. Но кровь во мне кипит, в серых и белых извилинах студенистой массы, именуемой мозгом, – ее всего-то с две пригоршни, – бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное – реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание… Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не добиться…

Прекрасная женщина, лежащая перед ним, мертва. Она сможет еще жить, но, в сущности, она мертва. Засохшая веточка на древе поколений. Цветущая, но уже утратившая тайну плодоношения. В дремучих папоротниковых лесах обитали огромные человекоподобные обезьяны. Они проделали сложную эволюцию на протяжении тысяч поколений. Египтяне стоили храмы; расцвела Эллада; непрерывно продолжался таинственный ток крови, вздымавшийся все выше и выше, пока не появилась эта женщина; теперь она бесплодна, как пустой колос, и ей уже не продолжить себя, не воплотиться в сына или в дочь. Грубая рука Дюрана оборвала цепь тысячелетней преемственности. Но разве и сам Дюран не есть результат жизни тысячи поколений? Разве не цвела также и для него, для его поганой бороденки Эллада и эпоха Ренессанса?

Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной грустью о предстоящей разлуке.
­­
Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж. Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма, борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты, словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света, выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и ливерной колбасы. Никто не обратил внимания на его наряд. Он попросил бутылку коньяку и две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город, раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем, – она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в «Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.


Категории: Книги, Цитаты


Ня! Ня! Ня! > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)

читай на форуме:
м543а
я настоящая лера ранетка :-) настоя...
пройди тесты:
Очень Сверхъестественное путешествие...
Мечта или кошмар, от которого я хочу...
читай в дневниках:

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх